Новости

БОРИС КЛЮЕВ. ПОСЛЕДНЕЕ ИНТЕРВЬЮ "ИЗВЕСТИЯМ"

Последний большой разговор с Борисом Клюевым у «Известий» состоялся в июне. Мы готовили поздравление с юбилеем худруку Малого театра народному артисту СССР Юрию Соломину. Но беседа вышла длинной — разговаривали не только о Малом театре и Юрии Мефодьевиче. Большая часть беседы — воспоминания о Клаудии Кардинале, сидевшей у Бориса Клюева на коленях, и уроке актерского мастерства, данном им Мэрил Стрип, рассказы об игре в футбол и теннис, слова о том, что артист не должен заниматься политикой, — осталась неопубликованной. Казалось, еще есть время напечатать это интервью. Ведь несмотря на то, что Борис Владимирович давно боролся с онкологией, он продолжал работать. 1 августа Борис Клюев приехал на сбор труппы в Малый театр. Артист вышел из машины, надел маску и под руку с коллегой Ириной Муравьевой вошел в здание. Было заметно, что он сильно сдал. Но прямая спина и оптимизм актера внушали уверенность — в сентябре он сыграет Рузвельта в премьерном спектакле «Большая тройка (Ялта-45)». Увы, этому не суждено было случиться.

«Не дает потопить классическое искусство»

— Вы в Малом театре служите более пятидесяти лет. И всё это время вы бок о бок работали с Юрием Мефодьевичем Соломиным. В чем сила этого артиста и руководителя?

— Я знаю Юрия Мефодьевича аж с 1962 года, еще со времен учебы в Театральном училище имени Щепкина. Вся его творческая биография развивалась на моих глазах. В страшное время для страны произошло трагическое событие и в Малом театре. В 1987 году умер народный артист СССР, лауреат Сталинской премии, легенда театра — Михаил Иванович Царев. Мы остались без худрука. И в тот момент коллектив выбрал Соломина.

Юрий Мефодьевич очень достойно, на протяжении более 30 лет правит этим кораблем. Всякое было за это время. Уходили из труппы ученики, бросали его. Но Юрий Соломин терпел, крепился. А вместе с ним и театр выжил. Артисты любят Юрия Мефодьевича. У него есть замечательное качество от Михаила Ивановича Царева, — если он что-то обещал, обязательно сделает. Не болтает языком, как некоторые.

— Можно сказать, что он не только спас театр, но и крепко держит знамя «русского классического репертуарного театра»?

— Сто процентов. Он не дает потопить классическое искусство. Верит, что у репертуарного театра есть будущее. И так должны считать все артисты в труппе. Если ты работаешь в этом театре, то должен хвалить его. Не разделяешь мнение — уходи. Многие ведь ушли. Только я не знаю, выиграли они или нет.

А когда у нас не стало хватать режиссеров, Юра вдруг стал сам ставить спектакли. И получалось у него довольно успешно. Он не бросил Малый театр, даже в момент, сложный для него лично, когда он заболел. Ему делали операцию в Италии, но театр был под его присмотром. А вернувшись, продолжил ставить и играть.

Юрий Соломин всем помогает — актерам заболевшим, пожилым. Анатолий Торопов, Нелли Корниенко, Элина Быстрицкая, как не смогли играть, остались под вниманием наших медиков, получали зарплату до последних своих дней. В театре есть фонд. Где, в каком это театре еще есть? Человек ушел на пенсию — и до свидания. А то, что болтают про нас, — не верьте. Анатолий Торопов, который уже ходить не мог, говорил: «Спасибо, что не бросаете». Соломин не бросает и молодежь. Когда рождаются дети, артистам театр снимает квартиры. В мое время такого не было. И это всё благодаря Юрию Соломину.

«Снимаю вас с роли»

— Чтобы выручить театр, Соломин занялся режиссурой. А вы не пробовали переквалифицироваться?

— Я пробовал заниматься режиссурой. Даже поставил в Днепропетровском театре драмы и комедии имени Горького два спектакля: «Фальшивая монета» по Горькому и «На всякого мудреца довольно простоты» по Островскому. Я был весь в материале, а там артисты растренированные, бедные, режиссуры нет. Но они вдруг как-то уцепились за спектакли, поняли, что от них хочу. Каждый раз на репетиции я знал текст наизусть, а они никак не могли понять, как я могу это всё выучить. Когда делал замечания по существу, некоторые возражали. Была одна актриса, как потом выяснилось, директор другого театра. Я ей тихо: «Делаю вам замечание. Вы не выполняете. Снимаю вас с роли».

Потом я неожиданно понял, что не хочу заниматься режиссурой. Это совершенно другая профессия. Я — актер и еще не напился из этого источника. А режиссерских амбиций у меня хватает на то, что ставлю со своими студентами в Щепкинском училище. Как только для себя это решил, тут же успокоился.

— Вы — человек самокритичный. Занимаясь режиссурой, наверняка подучились этому ремеслу?

— Я пошел к Андрею Гончарову на режиссерские курсы. Лева Дуров тоже пошел. Он Леву увидел и говорит: «Ты что здесь делаешь? А ну-ка пошел отсюда!» Я просто сидел и кое-что пописывал, а Гончаров репетировал. Два месяца я следил за его работой в Театре Маяковского. «Что же вы, молодой человек, всё молчите? Сделайте замечание молодым актерам». — «Хорошо». И я высказал свои мысли в постановке по Шекспиру. Смотрю, актеры оживились как-то и стали смотреть в мою сторону. «Ну ладно, хорошо, вам позвонят», — сказал Андрей Александрович. Прошли годы. Не звонят.

— Это были курсы при театре?

— Нет, это делалось через Министерство культуры. Есть такая установка, если у режиссера есть стажеры, ему за это деньги платят. Каждый постановщик мечтает об учениках.

Получив уроки Гончарова, я позвонил Боре Морозову, главному режиссеру Театра Российской Армии. «Вот так со мной поступил Гончаров», — рассказал ему. А Боря и говорит: «Да это известное дело. Он никого рядом с собой держать не будет, никогда». Гончаров терпеть не мог конкуренции.

К любым поворотам судьбы я отношусь очень спокойно. Значит, не судьба, решил я, и перестал этим заниматься.

«Не надо ни от чего отказываться»

— Вы преданы Малому театру. Но артисту нельзя без кино, ведь широкая известность приходит именно с экрана. Как вы выбирали, в чем сниматься?

— У меня есть правило: никогда не надо ни от чего отказываться. Порой небольшой эпизод может повернуть твою судьбу на 180 градусов.

— У вас был прецедент, после которого вы сделали такой вывод?

— Вы хотите знать, почему это правило у меня возникло? Я закончил сниматься у Игоря Масленникова на «Ленфильме». Играл у него Майкрофта в «Приключениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона». Сижу с друзьями в буфете, пьем кофе с коньяком и треплемся. Вдруг ко мне подходит директор другой картины: «Боречка, вы не могли бы у нас завтра сняться в фильме «Паганини» в роли учителя Паганини?» Я сижу с коньячком, уже такой добрый и отвечаю ей: «Завтра у меня спектакля нет. Двойная ставка». — «Пожалуйста, с удовольствием!» Я всю ночь пил-гулял, утром приезжаю на съемки, башка трещит. Какой Паганини? Спасало то, что у меня одна маленькая сценка. Но до нее никак не могли дойти. Всё что-то там не получалось. Наконец я быстренько сыграл свою роль, сел в поезд и приехал домой в Москву.

А через полгода меня разыскивает Вадим Дербенев, очень хороший режиссер. «Я думал, вы ленинградский актер. Мы вас искали везде. Вы играли учителя Паганини? Я хочу вам предложить главную роль в фильме». Вот ты и не знаешь, где тебе сделают интересное предложение. Поэтому всегда надо быть готовым. Я студентам говорю: «Старайтесь быль лучшими, даже в маленьком эпизоде».

— Как вы относитесь к артистам в политике? Некоторые ваши коллеги ярко высказываются. Пенсионный возраст подняли — надо выступить. А вы в это время молчите.

— На меня это не действует совсем, тем более я пенсионер со стажем. Я считаю, что артист вообще не должен заниматься политикой. Как только к этому корыту только подходишь, мозги в него и падают. Пошел в политику — говори профессии «до свидания».

— Но Юрий Соломин делал такую попытку. В начале 1990-х он был министром культуры.

— До него пять человек отказались от этого поста, а он смело пошел на министра. Счастливый был. Тогда я впервые увидел счастливого человека. Он шляпу надел, в «Чайке» ездил, а потом пожалел, что променял театр на кресло. Говорил: «Будут склоки, будут говорить. А вы никому не верьте!» И всем нашим было по барабану.

Мой любимый Владислав Стржельчик тоже как-то сунулся в политику, пошел в депутаты. А потом говорил: «Тьфу, не могу, глупость какая-то». И бросил это дело.

— Может быть сейчас цензура в театре или в кино?

— Она должна быть. Есть очень показательная история. На международный театральный фестиваль приехал театр из Германии и привез какую-то историческую хрень. Вот сижу я в зале, а на сцене артист, очень пожилой. Голова бритая. Ну старый гриб. И в одной из сцен он вдруг начал раздеваться. Я думал, что в какой-то определенный момент он остановится. Но ничего подобного. Он разделся догола. Зрители смотрели на лысую башку черепахи и тело шарпея, а он сам еще что-то квакал при этом.

Передо мной сидела женщина с маленьким сыном. Мальчик в ужасе смотрел на сцену: «Мама, что это?» Она долго пыталась объяснить, но слов не нашла. «Я тебе дома объясню», — сказала и отвела глаза в сторону.

— Вы не считаете подобное высказывание искусством?

— Ну объясните мне, что это такое? Это что, искусство? Это даже эстетически неприятно. Если бы у артиста было крепкое тело, возможно, в этом можно было найти оправдание. А это что? Порнография.

Обязательно должна быть цензура, хотя бы нравственная. Это же культура!

— Искусство может разрушить алкоголь?

— Это у кого сколько здоровья есть. Во всем советском кинематографе я не знал ни одного артиста, который бы не пил. Борис Андреев, Петр Алейников, Константин Сорокин — все выдающиеся мастера того времени. Они пили, но тем не менее им удавалось сочетать и работу, и пристрастия. А многие просто спиваются и умирают в нищете.

Я очень хорошо помню первое появление Микки Рурка в фильме «9 1/2 недель». Это было что-то загадочное, странная манера существования в кадре. Интереснейшее явление. Но шли годы, он пропал.

Однажды в Америке я был на одной из тусовок у Умы Турман. И вдруг приехал Микки Рурк. Я увидел старого перелицованного человека, который не только алкоголик, но и глубокий наркоман. Помня, каким он был и что с собой сотворил, не многие захотят его снимать.

— Что вы делали у Умы Турман?

— Ее бойфренд выстроил гостиницу на берегу Лонг-Айленда. Ума собрала своих друзей, а меня привезли к ней на катере и сказали: «Вот — русский Голливуд».

«Режиссер практически ничего не решает»

— Когда-то наши артисты стремились в Голливуд, но в итоге вернулись назад. Не хотят играть плохих русских или не знают язык?

— Всё упирается в язык и деньги. Голливуд — это огромные, колоссальные бюджеты. Нужно так говорить по-английски, чтобы вы были понятны. Зачем им русские нужны? Их берут бандитов играть. Даже Володя Машков, Саша Балуев уехали оттуда. Им стало это неинтересно. У нас тоже прибалтийские артисты постоянно переозвучивались, хотя вроде все говорили по-русски. Да и роли им доставались иностранцев или немцев в фильмах про войну.

У меня четыре студента после окончания института брали характеристику и ехали Голливуд завоевывать. Девчонки блестяще знали язык, без акцента разговаривали, но там конкуренция, профсоюзы. Кому ты нужен со своим талантом?

Я ездил в США преподавать. Мерил Стрип, помешанная на Станиславском, приходила посмотреть, как работает русский артист. Я ей лично показал два упражнения, та чуть не упала от сложности. В Голливуде не нужны индивидуальности, это — индустрия. У них тьма своих талантливых актеров, а востребованы только несколько десятков. Остальные снимаются, но получают очень мало.

— Может, таланта не хватает?

— Дело не в этом. Просто сейчас наше кино по примеру американского стало продюсерским. Режиссер практически ничего не решает. Когда ты с тупостью сталкиваешься, тебя охватывает бешенство. Только деньги решают всё.

— Сейчас артист может хвалиться, что был в одном кадре с голливудской звездой. А вы могли хвалиться этим еще в СССР. Помните свою работу в «Красной палатке»?

— Никогда не забуду. Я был студентом четвертого курса. О западных звездах узнавал из польского журнала «Экран». В нем были очень красивые иллюстрации, я их вырезал. Они мне казались не то что небожителями — волшебниками. И вдруг меня приглашают к Михаилу Калатозову сниматься в «Красной палатке». Питер Финч, Шон Коннери, Харди Крюгер. А красавица Клаудия Кардинале сидела у меня на коленях. Боже мой!

Я играл журналиста. Должен был брать интервью у главного героя Нобиле, которого играл Питер Финч. Я мог сидеть и слушать его, но придумал неожиданный ход — записывал, потом что-то зачеркивал и внимательно смотрел на собеседника. Калатозов после съемок сказал: «А кто этот мальчик?» Мне это было очень приятно. Меня заметили даже в эпизоде. Верить надо в себя. А еще не надеяться на режиссера, а самому себе всё придумать для образа.

— У вас много друзей?

— Мало. Друзей много быть не может. Как ни странно, но я до сих пор дружу со своими одноклассниками. Я вырос на Патриарших прудах. Шпаны у нас было много. И чтобы постоять за себя, я пошел заниматься классической борьбой. А потом увлекся баскетболом. Играл за школу на городских соревнованиях. Женя Киндинов тоже занимался баскетболом в «Спартаке», но мы не были знакомы тогда. Это сейчас мы дружим и даже живем в одном доме.

На удивление, и его, и меня увлёк не только баскетбол, но и театр. После школы я поступил в Щепкинское, а он в Школу-студию МХАТ. Но я с учебной скамьи попал на три года в армию. И когда демобилизовался — вернулся доучиваться, а Женя был уже артистом.

— Как вы поняли, что у вас есть много общего?

— Греческий режиссер-коммунист Манос Захариас снимал фильм «Каратель». У Жени и у Армена Джигарханяна это была первая работа в кино. Ну и я, студент, попал в картину. Съемки проходили в Закарпатье. С погодой нам не повезло. Целыми днями шел дождь. Делать было нечего, и я пошел на спортивную площадку, где ребята играли в баскетбол. Они пригласили меня в команду. Спросили: «За какое общество играл?» — «Спартак». Пришел и Женька. И так мы узнали, что когда-то в одной секции занимались.

Позже, лет в тридцать, я увлекся еще футболом и теннисом. Попав в Киев на гастроли, увидел, как там артисты играют. И мы с коллегами из Малого театра собрали свою футбольную команду. Назначили меня ее капитаном. В свободное время мы играли с коллегами из киевских театров. Там же я впервые взял в руки теннисную ракетку. Больше тридцати лет я играл в футбол и теннис, но в какой-то момент врачи сказали, что пора остановиться…


Зоя Игумнова, "Известия", 8 сентября 2020 года


Дата публикации: 09.09.2020