Новости

«РЕВИЗОР» Н.В.ГОГОЛЯ НА СЦЕНЕ МАЛОГО ТЕАТРА

«РЕВИЗОР» Н.В.ГОГОЛЯ НА СЦЕНЕ МАЛОГО ТЕАТРА

Из книги Ю.А.Дмитриева «Малый театр. 1917-1941».

На протяжении 1938 года Малый театр показал две новые постановки классических пьес: «Ревизор» и «Горе от ума».
Гоголевскую комедию ставил Л. Волков, оформлял К. Юон.

Цель, которую ставил перед собой театр, обращаясь к этой пьесе, достаточно четко определил режиссер: «Этот спектакль должен помочь школьникам изучить Гоголя и его эпоху, познакомить молодое поколение с лучшей жемчужиной из сокровищницы русской классической драматургии, показать советскому зрителю, что собой представлял николаевский режим, продемонстрировать лучшие традиции реалистической школы». Режиссер полагал, что центральное место в спектакле должно принадлежать городничему. «Хлестаков же, так сказать, величина играемая, а не играющая... Хлестаков не врет и никого не обманывает... Он просто рассказывает слухи и анекдоты современного ему Петербурга для поддержания того престижа, который ему услужливо навязывают чиновники». И только умный Осип спасает своего барина от горькой участи, которой ему не миновать. Что же касается городничего, то это матерый хищник, ослепленный своими удачами. Приезд настоящего ревизора возвращает его на грешную землю, но это не возмездие, а всего лишь новое препятствие, которое надо преодолеть. Л. Волков утверждал, что его «Ревизор» — прежде всего актерский спектакль. «Ничто в этом спектакле не должно заслонять или подменять актера: ни кисть художника, ни рука режиссера».

К. Юон полагал, что фоном для всего спектакля должна стать квартира городничего «с ярко выраженными унылыми стенами. За окном вид унылого городишки». Все должно изобличать отсутствие у хозяев какой-либо художественной культуры и вообще грубость, глубокий провинциализм. В костюмах Анны Андреевны и Марии Антоновны заметны претенциозность и безвкусица. Костюмы чиновников в первом акте должны обнаружить их полное пренебрежение к мнению света, далее они действовали в парадных мундирах. Франтовской костюм Хлестакова выделял его обладателя, заставлял верить, что тот, кто его носит, важная персона.

Спектакль Малого театра был показан вскоре после того, как закрылся театр, руководимый В. Э. Мейерхольдом. Все творчество этого замечательного мастера режиссуры некоторыми критиками объявлялось формалистическим. Не мудрено, что подчеркнуто бытовой спектакль, осуществленный Л. Волковым, выдавался чуть ли не за образец реалистического метода.
Дело доходило до абсурда. В газете «Известия» была помещена статья, в которой говорилось: «Правильно сделал театр, подчеркнув особенно ценные для нас демократические элементы пьесы, с любовью выведя образы слуг: умный и умудренный житейским опытом Осип, с присущим ему народным лукавством и сметливостью, и смекалистый трактирный слуга.

Это они, Осипы, олицетворяют народные низы, те самые живые души народа, в громадную силу возрождения которой глубоко верил Гоголь». Заявить, что плут и лентяй Осип, действующий заодно со своим барином, воплощает народную душу, значило ничего не понять в комедии.

Но наиболее серьезные критики отметили и недостатки спектакля. Так, В. Филиппов писал: «Режиссура умело подчеркнула бытовые мотивы пьесы, но затушевала ее общественно обличительную ценность».

Хлестаков в исполнении Мейера — избалованное барское дитя, в нем не чувствовалось злой гоголевской сатиры. Он был уморителен, когда ложился на подоконник и выглядывал на улицу,— настоящий любопытный ребенок. Хуже всего проводилась сцена вранья, в ней он оставался все тем же ребячливым капризулей.

Анна Андреевна, какой ее показывала В. Пашенная, была женщина сильная, взяла власть над мужем раз и навсегда. Но вообще роль артистке не удалась. Не любя самокритику, она признавала: «Я не взлюбила роль городничихи и считаю до сих пор, что это моя неудачная работа». Совершенно исказила С. Фадеева образ Марьи Антоновны, придав ей черты кретинизма. Д. Заславский в «Правде» так и написал: «У С. Н. Фадеевой — Марья Антоновна выходит совсем дурочкой». А Бобчинский — Н. Светловидов и Добчинский — П. Оленев, особенно в первом акте, играли, как считал критик, «настолько смешно, что становилось не смешно п не правдиво». Осип Костромского был опустившимся, грязным, почти дряхлым стариком, которому все давно стало безразлично. Такой Осип вступал в противоречие с гоголевским персонажем. Не без ехидства журналист писал: «Хороший старичок. Только вот наговаривает на себя: «Возьмешь, говорит, себе бабу». Ну какую уж бабу в семьдесят лет. Прихвастнул старичок Осип».

Что касается городничего, то, как полагал сам исполнитель роли Н. Яковлев, этот образ скорее драматический, чем комический. С первого появления он одержим страхом. «Распоясывается городничий только в пятом акте, где полностью и проявляется его грубая и одновременно экспансивная натура. Последний монолог городничего подлинно драматический».

М.М.Климов в роли Земляники


Пожалуй, самый интересный характер создал М. Климов. Его Земляника жил чрезвычайно интенсивной и напряженной жизнью, выискивал малейшую возможность насолить, напакостить, подставить кому-нибудь из своих коллег ножку. В первом акте Земляника выглядел сонным, неторопливым, изнемогающим от жары. Он сидел в расстегнутой рубашке и, казалось, сохранял полнейшее равнодушие ко всему происходящему. «Однако проходило две-три минуты — и зрителю становилось ясно, что равнодушие Земляники — чистейшее притворство: из-под полуопущенных припухших век пристально следили за всем окружающим наглые и хитрые глаза».

В третьем акте угодливо поддерживая пьянеющего Хлестакова, стремительно перебегая с одного конца комнаты на другой, чтобы произнести «лабардан», он постепенно становился хозяином положения. Или, например, в сцене взяток. Угодливая улыбка играет у него на губах. Весь его вид подчеркнуто подобострастный, а в глазах запрятана ирония, сознание, что «страшный» ревизор — такой же человек, а это значит, что и его можно прибрать к рукам. Поминутно облизывая губы. Земляника — Климов рассказывал Хлестакову все о чиновниках. И было видно, что ему доставляет удовольствие их предавать. «В этой сцене образ Земляники в исполнении Климова достигал предельной выразительности».

Через несколько месяцев после премьеры начались так называемые вводы: вместо одних актеров назначались другие. На роль Шпекина был назначен Н. Радин. Он был моложе всех чиновников, и для него Хлестаков являлся не столько ревизором, сколько, может быть, в еще большей степени «столичной штучкой». И вот он уже так же шаркает, как Иван Александрович, и такой же у него пробор, как у Хлестакова. Хлестаков просит у почтмейстера денег, тот любезно шаркает ножкой, достает из кармана пачку писем, ломает сургуч, вытягивает ассигнации и вручает их: «Вот, извольте. От души готов служить». И сразу после этого он становится менее почтителен. Шпекин встает, придерживая шпагу, не без ами-кошонства раскланивается и роняет: «Не будет ли какого замечания по части почтового управления?» У Радина — Шпекина это звучало так: «Ты теперь на почту носа не сунешь».

Самым важным событием в жизни спектакля было назначение на роль Хлестакова И. В. Ильинского.
Посмотрев его в этой роли, В. П. Катаев написал:
«Каждая его интонация, каждое движение, каждый комический нюанс строго соответствуют ситуации и вместе с тем обогащают гениальный гоголевский текст чудеснейшими актерскими находками».

Сам Ильинский рассказывал, что не хотел делать из Хлестакова заведомого авантюриста. «Мне казалось, что чем более наивно и ребячливо будут показаны эти черты, так сказать, в чистейшем виде, тем сильнее прозвучит самая основа хлестаковщины и тем нелепее покажется это человеческое качество». Вместе с тем Хлестаков должен быть стремителен, более того, страстен при достижении цели, какой бы пустой она ни была.
Работа актера с режиссером Л. Волковым над ролью проходила в высшей степени согласованно. «Я абсолютно доверял его режиссерскому глазу, да и с педагогической стороны эта встреча, как мне кажется, сыграла для меня в дальнейшем большую роль» 3. Волков требовал отказа от внешних приемов, игры на обаянии, ставил перед исполнителем сложные задачи. Позднее актер писал: «Л. А. Волков впервые на практике заставил меня полюбить и органически впитать многие гениальные приемы Константина Сергеевича Станиславского».

Актер утверждал, что Хлестаков безлик, все его представления и взгляды сформированы тем самым строем, который порождал городничих и держиморд. Вот почему в сложившихся обстоятельствах он ведет себя, как настоящий ревизор: распекает, берет взятки, пускает пыль в глаза. И в сцене вранья он представляет то важного чиновника, то богатого и хлебосольного барина, то светского франта, то государственного человека...
Этот Хлестаков живет только сегодняшней минутой, и если он видит женщину, то тут же начинает за ней ухаживать.

На спектакле актер прежде всего поразил своей органичностью, точным совпадением с сутью комедии. Страстный поклонник Гоголя и Малого театра, С. Н. Дурылин написал: «Игорь Ильинский — актер советской школы — играл Хлестакова как бы при прямом режиссерстве Гоголя». Он же считал Хлестакова в исполнении Ильинского «самым чистосердечным, самым непосредственным из всех, которых за последние четверть века видела русская сцена».
Желая выразить восторг и благосклонность, Хлестаков — Ильинский не только говорил с каждым чиновником на его языке. В порыве любви к щедрым визитерам он совершенно непроизвольно подхватывал их движения, начинал жить в их ритме. «Хлестаков порхает и резвится вместе с почтмейстером, степенно шагает в паре с судьей, юлит как Земляника, семенит ножками, вскидывает ручками, трясет хохолком в хороводе с Бобчинским и Добчинским».

В сцене вранья Хлестаков произносил: «Тридцать пять...» — и заикался. Было видно, что на этой цифре он хотел остановиться. И вдруг, махнув рукой на все, бросался в пучину хвастовства: «...тысяч курьеров».
В сцене с Растаковским ему становилось скучно, он ерзал на стуле, вздыхал, пытался помочь старику, а потом откровенно подталкивал его к дверям и даже руками помогал передвинуть его большие стариковские ноги в ботфортах. И, что бы ни делал Ильинский, все было очень смешно.

Дата публикации: 22.03.2006